28.10.2020

Диалог. Анна-Мария.

С Анной-Марией мы познакомились уже достаточно давно. Мы сидели на кухне, вели беседы на общие темы, начали о городе говорить, кажется. Как вдруг, ко мне пришла мысль: было бы круто поговорить о Минске с минчанами. Вот прошло уже два или три года, как я-таки дошел до реализации. Мы встретились на Немиге, сели в кофейне, я пил кофе, Анна-Мария воду. Лето, жара и интересная дискуссия. 

ДК: Анна-Мария, чем ты сейчас занимаешься? 

АМ: Я делаю очень много вещей: учусь, много пишу, делаю исследования, перевожу много литературы, иногда перевожу за денежку, в принципе, мои исследования связаны с переводом художественной литературы, еще делаю макияжи, занимаюсь ларпами. 

ДК: Только играешь или еще и пишешь сценарии?  

АМ: Играю и пишу. Недавно мы были организаторами минского ларп-фестиваля, было очень-очень хорошо, это был пятый Минск ларп-фестиваль, и это был очень хороший год, впервые без финансирования фестиваль вышел в плюс.  

ДК: У тебя очень яркие образы в твоем инстаграме. Макияж, ты как-то им зарабатываешь? 

АМ: Я вообще очень редко выкладываю, может быть, какую-нибудь пятнадцатую работу, нет времени. Я не думаю, что обычные макияжи скучные и что-то такое, просто мне интересней, когда я действительно могу сделать что-то близкое к творчеству что ли, самовыражению. 

ДК: Я так понимаю, у визажиста основной заработок — свадьбы, гоняешь туда?  

АМ: Сейчас очень много выпускных было. Пару дней назад у меня в один день было шесть девочек, я упахалась просто, и во второй день. 

ДК: Последний звонок был, алкоголь еще не продавали в финал Лиги Европы. 

АМ: Я начала красить впервые два года назад и это было просто хобби, а потом очень много людей через других людей узнавали, что я делаю макияж, и сначала я это делала абсолютно бесплатно или через free donation. 

ДК: Это основной твой сейчас род деятельности? 

АМ: Я бы не сказала. Это основной мой заработок, учитывая, что я сейчас немного работаю, у меня сессия и я поступаю, опять (улыбается). 

ДК: Логичный вопрос, где ты учишься и куда поступаешь? 

АМ: В Минском Инновационном Университете на современных языках, это частный универ.

ДК: Заканчиваешь? 

АМ: Нет. Я же сначала после школы пошла учиться в БНТУ на архитектурный, бросила, потом я пошла учиться в Академию Искусств на режиссуру, бросила, потом уехала поступать в Москву и Барсу, поступила на неполную стипендию, но не могла позволить себе учиться на неполную стипендию, поэтому приехала в Минск, поступила опять. 

ДК: Куда собираешь поступать? 

АМ: Много куда: в один университет в Ригу, несколько универов в Германии, в Испанию. 

ДК: По режиссуре или еще сама не знаешь? 

АМ: У меня нет какого-то такого определенного направления, мне интересна режиссура, я возвращаюсь к режиссуре, но то, что я поняла еще за первое обучение в нашей Академии Искусств, я из театральной семьи и пришла туда уже с определённым пластом знаний: меня там многому не научат, потому что специфика обучения в Академии Искусств на режиссуре такая, что педагогам не выгодно готовить себе замены, поэтому знания из них приходится выбивать. Очень часто режиссеры знают, что будут ставить через пять лет, и набирают себе в мастерскую мальчиков и девочек прямо по типажам. 

ДК: Чтобы потом с ними ставить спектакли? 

АМ: Работать. Был один режиссер, который набрал себе режиссеров и сделал из них актеров себе, скотина такая. 

ДК: У нас в театр ходишь? 

АМ: Периодически, больше хожу в оперный, потому что у меня там две сестры. У нас бывают хорошие постановки и наш академический театр часто делает очень хорошие штуки, но сейчас я хожу в оперный театр. 

ДК: Оперный, наверное, место, куда можно стабильно сходить, понимая, что получишь какое-то качество. Она прекрасна в своем консерватизме, и, наверное, лучше всех себя чувствует в нем. Свободный театр посещаешь? Что вообще о нем думаешь? 

АМ: У меня немножко предвзятое мнение к Свободному театру, потому что у моей мамы предвзятое отношение к свободному театру. Она видела, как он зарождался и говорила, что потенциал у них потрясающий был, а сейчас они делают что-то, ну такое. При этом я сама не знаю, как к этому относиться, потому что каждый раз, когда я пытаюсь сходить на постановку Свободного театра меня что-то удерживает, то ли какие-то дела, то ли еще что-то. Периодически хожу в ОК16. 

ДК: Где ты родилась, в каком районе выросла и где сейчас живешь? 

АМ: Я за жизнь поменяла много районов в Минске. Родилась на западе, провела там первый год жизни, потом переехала во Фрунзенской район на Спортивную и жила там до лет восемнадцати. 

ДК: Насколько я знаю, это достаточно криминальный район был, особенно раньше. 

АМ: Понимаешь, я была ребенком, которого не выпускали из дома, и который ходил только в музыкальную школу, в художественную школу, в балетную и школу обычную, и я света белого не видела. 

ДК: Сейчас где живешь? 

АМ: Сейчас я живу на Малиновке, до этого я жила на Каменной Горке, до этого я жила в Серебрянке, и я пожила еще немножко в центре. 

ДК: Есть какой-то район, который тебе понравился больше? Вообще, как тебе в городе живется? 

АМ: Мне в городе живется душно. 

ДК: В этом городе или в принципе тебе в городе душно? 

АМ: Город сам по себе, как институт и структура — прекрасен, я очень люблю Минск за многие его качества: за компактность, за зелень, за чистоту пресловутую, о которой все говорят, когда приезжают сюда, относительная безопасность тоже, но если говорить о Минске, отношения с ним у меня больше похожи на стокгольмский синдром, странные отношения с чуть-чуть абъюзивным бойфрендом с биполярным расстройством. 

ДК: Цитата из твоего инстаграма: «Я так долго шла к тому, чтобы комфортно чувствовать себя в своей же коже”. Ты инстаграмом рассказываешь про любовь к своему телу и себе? 

АМ: Я считаю, что инстаграм — это такая маленькая галерея моей жизни, в которую попадает маленькая часть моей жизни. Мне нравится делиться какими-то переживаниями или внутренней борьбой через эту платформу, мне кажется, многие люди тоже чувствуют что-то подобное и когда мне что-то не нравится, я пишу, когда мне нравится, я тоже об этом пишу. 

ДК: Ты недавно сказала, что у тебя никогда не будет детей. Расскажи про эту историю, которую ты описала в том посте. 

АМ: Боже мой, у меня у соседей два маленьких ребенка, один раз я возвращалась с университета, входила в общий тамбур и прямо у меня на глазах моя соседка выгнала из квартиры своего маленького трехлетнего сына. У ребенка истерика, а дети не плачут просто так. Я просто стояла с открытой дверью у себя и пыталась говорить с мальчиком, он плакал, а я не понимала, что мне делать. Через минут двадцать, соседка просто открыла дверь, схватила сына за руку, втащила его в квартиру и закрыла дверь. Меня это очень разозлило и мое мнение по этому поводу было такое: если у тебя такое отношение к детям, зачем вообще тебе их заводить?! А почему я сказала о том, что у меня никогда, наверное, не будет детей, это потому, что я считаю, что существует такая вещь, как родовая травма, травмированные люди воспитывают других травмированных людей. Я очень боюсь брать на себя ответственность травмирования своего ребенка. У меня есть кот, понимаешь (смеется). 

ДК: Как ты думаешь, общество может вмешиваться в такие истории. Где граница свободы в этом отношении? 

АМ: Мне кажется — это насилие, когда совершается насилие, это не личное, а общественное. Проще шлепнуть ребенка и заставить его замолчать, чем реально поговорить или обучить его. 

ДК: Менялось ли у тебя отношение к своему телу? Каким образом ты пришла к нынешнему своему восприятию? 

АМ: У меня было расстройство пищевого поведения на протяжении, наверное, лет семи или шести, может быть, даже больше. Это были разные стадии пищевого поведения: у меня была анорексия, была булимия, у меня было компульсивное переедание и одержимость диетами. Все это очень тщательно скрывалось. Мне всегда было стыдно за свое тело в детстве, потому что я очень рано начала созревать. Когда все девочки еще были такими девочками, у меня уже были и бедра, и грудь, а мне хотелось быть, как они, но я была какая-то вот не такая. В итоге, у меня было чудовищное количество комплексов, я пережила травлю в школе, что повлияло, конечно, на то, как я смотрела на себя. 

ДК: Сейчас ты можешь сказать, что справилась, или фантомно догоняет? 

АМ: Сейчас, да, я могу сказать, что уже два года без каких-либо срывов и безумных диет, без ничего, но при этом абсолютно свободной себя от чего-то я не чувствую, потому что мне не нравится, когда зимой я не влезаю в свои любимые джинсы, я думаю: ой, мне надо немножко похудеть. Хотя это нормальный процесс немножко набирать вес зимой. Опять же, нужно учитывать, сколько агрессивной рекламы, направленной на тела. Человек такая зверушка, на самом деле, на психологическом уровне, если очень долго что-то говорить или показывать, мы в это поверим. 

ДК: Статистически, достаточно пять раз повторить что-то с телика. 

АМ: Да, поэтому абсолютно изолироваться от этого невозможно. Единственное, что мне помогает, это себя ловить на всяких нехороших мыслях и говорить: “Маша, ты че дура?” 

ДК: В статье для Ситидога ты показала достаточно яркий макияж и говорила о том, что так выезжаешь. Когда я был помладше, тогда тема хардкора и пирсинга была крайне популярна, у меня был пирсинг на лице, и я постоянно сталкивался с тем, что можно ехать в транспорте и какой-нибудь дед начнет читать лекцию, о том, что снимай, зачем тебе это нужно. Как часто ты вообще встречаешь такие явления и встречаешь ли вообще? 

АМ: Ради справедливости стоит сказать, что было не раз, когда ко мне на улице подходили и говорили: “Ой, как ты клево выглядишь, как круто.” Бывают моменты, но их нет так много, как было лет пять назад. Меня радует, что идет какая-то эволюция в этом плане, но все равно бывают эпизоды, когда может подойти какой-то странный непонятный парень, и начнет к тебе подкатывать, а потом начнет говорить: “А зачем тебе вот это, а что у тебя вот это такое”, а в итоге, все это очень неловко, и ты не знаешь, как от этого отделываться. Иногда … у меня был один раз, когда я ехала в наушниках и у меня закончился плейлист, я задумалась, а потом услышала, как меня обсуждали девушки рядом со мной. 

ДК: Я так понимаю, большинство реакций позитивные. 

АМ: В последнее время, да, меня это очень радует. 

ДК: Ты можешь назвать себя феминисткой? 

АМ: Абсолютно! Я не стесняюсь этого слова. 

ДК: Это я к чему, феминизм имеет же плохую коннотацию и очень часто воспринимается, как что-то враждебное. Как ты думаешь, почему это происходит? 

АМ: Давай посмотрим здраво на систему, в которой мы живем, система — патриархальная, так или иначе. Очень часто механизм привилегии работает так, что когда человека лишают этих привилегий, он рассматривает это, как ущемление своих прав, хотя на самом деле его привилегии забрали и поделили между всеми, но при этом, конечно, это чувство лишения, и оно часто выражается в агрессии. 

ДК: Самое интересное в спорах про феминизм, это когда девушки вступают в защиту патриархальной системы, для меня это самый парадокс. 

АМ: У меня из-за этого с однокурсницами часто бывают перепалки. Начинаешь с ними говорить, что у женщины и мужчины может быть все по-разному и в каких угодно комбинациях, как вы этого хотите. Они начинают слушать, часто. Патриархальная система создана не просто так, она уже создана, и она работает, и многим женщинам кажется, что она и должна так работать, потому что им удобно в этой системе, какие-то вещи им могут быть неудобны, но они настолько боятся, что они лишатся каких-то привилегий, что будут терпеть какие-то определенные вещи, чтобы сохранить что-то одно. И это грустно, потому что это потеря потенциала, эти девушки сами своим потенциалом могут обеспечивать себе жизнь, могут иметь партнера или могут не иметь.  

ДК: Иногда создается такое впечатление, что феминистки не хотят создать какую-то новую систему, где мы бы на равных принимали решения и имели равные возможности, а просто хочтят встроиться в патриархальную систему и получить ровно такие же права. 

АМ: В этом на самом деле сейчас проблема, потому что система, которая создана патриархатом, в ней очень много низин, которые опасны не только для планеты, но и для человеческого вида. Я не виню во всех бедах патриархат, но одна из проблем современного феминизма, которая меня беспокоит, в том, что большая часть энергии уходит на то, чтобы найти виноватого, а не на то, чтобы сказать, как можно по-другому. С одной стороны, насколько честно винить всех мужчин, которые продукты своего воспитания и культуры, винить в том, что они делают то, что делают их отцы, делали их дедушки, прадеды и так далее. Насколько это честно действительно сваливать всю вину цивилизации на них. Единственное, что можно делать — воспитывать новое поколение и образовывать людей, “empowerment through education” — это такой маленький девиз, по которому действительно можно жить, по которому я стараюсь жить. Я, наверное, была плохой феминисткой в этом плане, я делала вещи и говорила вещи, за которые мне сейчас стыдно. 

ДК: Например. 

АМ: Я говорила: “Ой, вот эти вот феминистки, которые не ухаживают за собой и вообще такие страшные и, ой, подмышки не бреют, ноги не бреют, а потом все говорят, что феминистки страшные.” Вот такие вещи. 

ДК: Это очень частое мнение про феминисток. Если женщина не на каблуках, и, если у нее какие-то внешние данные не подходят к обложке, многие думают, что именно по этой причине она пытается чего-то достичь. Как ты думаешь, мужчины и женщины сильно отличаются?  

АМ: Теоретически, и да, и нет. Мы очень-очень разные, мы очень-очень похожие. Ясное дело, у нас разные тела, у нас разные обмены в организме, у нас даже разные гормоны, есть очень много физиологических, культурных и социальных вещей, которые очень сильно отличаются, но при этом, слишком много идет заострения на этих отличиях, никто не говорит о схожести 

ДК: Ты минчанка во втором поколении. У тебя родители минчане. 

АМ: Да, родители родились здесь, и у одна бабушка родилась здесь тоже. 

ДК: Это что-то вообще для тебя значит? 

АМ: Проблема в том, что меня не воспитывали белорусской, я определенно минчанка, я здесь выросла и провела здесь большую часть своей жизни, но при этом меня растила смесь культур. Я заметила такую вещь: здесь мне тяжело назвать себя белорусской, но, если я выезжаю, я всегда белоруска, теоретически, во мне практически нет белорусской крови. 

ДК: Белорусская кровь — это вообще очень интересная история. 

АМ: Биологически, я не славянка, но при этом культурно, я белоруска, я продукт этой культуры, поэтому мне немножко странно, а Минск — это такая маленькая непонятная часть Беларуси для меня, которая очень похожа на Европу, и меня очень расстраивает, когда люди приезжают в Минск, останавливаются в центре, видели только центр, какие-то места значимые, и думают, что видели Беларусь. Каждый раз говорю, когда сюда приезжаете, езжайте в другие города. 

ДК: Беларусь — это какой-нибудь условный Слоним, на самом деле. 

АМ: Да, я говорю не только про большие центральные города, я говорю, в принципе, про всю Беларусь, потому что сейчас для меня это какая-то страна контрастов, есть Минск, где средняя зарплата пятьсот долларов, а есть какая-то маленькая деревенька, где средняя зарплата сто рублей. 

ДК: Наиболее часто встречающаяся зарплата по Беларуси — триста пятьдесят рублей, средняя — пятьсот долларов, это то, на что живет большая часть Беларуси. 

АМ: Очень трудно абстрагироваться от этой мысли, когда ты живешь в Минске. 

ДК: Минск для тебя что-то значит или это просто город, в котором ты живешь и все? 

АМ: Конечно, он что-то для меня значит, я все-таки не машина, я отдала этому городу очень много в какой-то момент. Каждый раз, когда есть возможность куда-то уехать или еще что-то, каждый раз думаю: а стоит ли мне это делать, ведь здесь же столько много классной движухи в последнее время, здесь же столько много людей, такой потенциал, здесь же можно делать столько всего интересного. 

ДК: Часто думаешь о том, чтобы уехать? 

АМ: Да, я действительно хочу поехать куда-нибудь учиться, но при этом я не знаю, останусь или нет. Это странный вопрос, никогда не знаешь, что действительно случится и большинство людей, которых я люблю, находятся в Минске или в Беларуси. Здесь моя семья, здесь часть моих друзей и это не что-то такое, что ты можешь просто легко покинуть. 

ДК: Как ты считаешь, Минск готов к чему-то неординарному? 

АМ: У Минска нет выбора, мы либо начнем жить вперед, либо останемся в каком-то закроме, и это будет грустно. Растет новое поколение людей, которое делает и это нормально. 

ДК: Что тебя больше всего бесит в Минске? 

АМ: Мужчины. 

ДК: Что именно бесит в них? 

АМ: Сама культура общения белорусских мужчин с женщинами меня очень напрягает. Если я где-то танцую в Минске и со мной захочет потанцевать какой-то мужчина, у меня много раз были такие случаи, мне иногда приходится вырываться, реально вырываться просто, очень четко это прослеживается на контрасте с Европой, из недавнишнего, я была в клубе в Берлине, танцевала, и ко мне сзади подошел чувак и начал, ну, как обычно, я просто посмотрела на него, он сразу отошел. 

ДК: Это скорее в целом про постсоветское пространство, а какие-то моменты именно в перемещении, в логистике города, в организации. Как тебе вообще живется? 

АМ: Я живу в Малиновке, в минуте ходьбы от метро, мне повезло, поэтому мне достаточно легко перемещаться через метро к точке, но при этом, транспорт у нас немножечко странноватый, мне очень не нравится, что у нас не работает ночью транспорт, мне этого очень не хватает, грустно, когда метро закрывается в 0:45. 

ДК: Мне было бы удобно иногда стричься в час ночи. 

АМ: В каком-то роде, это можно назвать притеснением людей, которые не любят вести дневной образ жизни, и таких людей на самом деле много, у кого-то самые продуктивные часы — ночные часы. 

ДК: Тебе не кажется, что это вопрос экономики? К примеру, наша ночная жизнь в какое-то время закрывалась чуть ли не тремя барами: Закон Бутерброда, День Ночь и еще, может, какой-то был на районе. Часто приходишь в Закон Бутерброда, а он пустой. Вопрос экономической целесообразности, людей, оказывается, не так много. 

И, соответственно, другой вопрос, что нравится? 

АМ: Люди. 

ДК: Которые друзья, я так понимаю? 

АМ (смеется): На самом деле, мне очень нравятся люди, очень нравится молодежь, новая молодежь, которым восемнадцать-девятнадцать лет. Большая их часть просто кардинально отличается от родителей. Когда я пришла, и мы начали общаться с моими однокурсниками, я подумала: господи, они же такие лапушки, они какие-то такие просвещенные, они не страдают этим мракобесием. Конечно, мы ограничиваем себя каким-то определенным таким пучком, мы сами выбираем людей, и часто забываем, что есть люди другого мировоззрения, они тоже существуют, но все равно. 

ДК: В самом городе, что прям очень нравится? 

АМ: Мне нравится количество новых мест, которые открываются. Я говорю о культурных пространствах, арт-студиях и пространствах для культуры. В Минске начала действительно развиваться городская культура и урбанистика, оказывается, она живет здесь, и она есть. 

ДК: Что бы ты поменяла в Минске в первую очередь? 

АМ: Я бы перестала строить так много спортивных комплексов и ледовых дворцов, которые не понятно зачем понаставлены, и которые не окупаются абсолютно, и которые просто “на хуа” вообще были там поставлены. Хорошо, когда есть много спортивных центров, но это уже какое-то безумие, честно говоря. 

ДК: Мы сейчас переживаем вторую волну адской застройки, первую Чижа мы пережили, пособирал арбузы неудачно, пацан, а теперь следующая — Дана Холдинг. Как тебе современные изменения архитектурные? 

АМ: Мне абсолютно не нравятся и очень раздражают. 

ДК: Меня просто все бесит, я на проспекте Победителей живу, и мне кажется, его абсолютно изуродовали. 

АМ: Абсолютно, это очень-очень грустно, было Троицкое предместье, потом с этим … непонятным … так испортить со всех стороны, это надо действительно … 

ДК: Просто осваивали дорогую землю, я думаю. Ты живешь в Малиновке, где гигантские дома, которые запираются, это вообще удобный район для жизни? 

АМ: У меня очень удобное местоположение. С одной стороны — это такой типичный спальный район, с одной стороны один маленький парк, с другой стороны еще один маленький парк, в принципе, не плохо, я там гуляю кота, “Простор” круглосуточный прямо через дорогу, но с другой стороны, это очень странный район: он гигантский, если ты не живешь около метро, то тебе п****а, пол часа до метро с утра. 

ДК: Да, и потом в метро. 

АМ: В принципе, Минск, с точки зрения архитектуры, все еще остается уникальным городом. Минск был идеальным эталоном того, как советские архитекторы видели город, потому что он строился с нуля, и с точки зрения советской архитектуры, он уникален, и за это я его очень люблю. Я не люблю хрущевки, но это другое. И при этом, мне кажется, все-таки очень важно, когда ты строишь что-то новое, понимать, что ты создаешь и добавляешь что-то не лишнее, добавляешь, что будет сочетаться. 

ДК: Какое сейчас лицо у Минска: каменная горка, гигантская малиновка, библиотека? 

АМ: Во-первых, библиотека — это прыщ, который находится на лице города. Мне кажется, у Минска действительно многогранное лицо, потому что город сам по себе многогранный, хоть он и достаточно маленький. Турист видит Минск совсем по-другому, как видят Минск минчане. Человек, который живет в центре, видит Минск совершенно по-другому, чем видит человек, который живет в малиновке, как я, поэтому для меня конкретно, лицо города — это такая горочка, холмик. Скорее такой абстрактный, у меня ощущение, что Минск находится на возвышенности с центром, и постоянно что-то перекатывается туда-обратно, это похоже на миф о Сизифе. 

ДК: Три твоих самых любимых места в городе? 

АМ: Корпус, особенно из-за прошлого месяца, потому что мы делали там фестиваль, мне действительно там очень удобно. Наверное, это будет парк, который находится у оперного театра, очень люблю этот парк. Не знаю почему, но для меня такое место силы — это Площадь Победы.

ДК: Любишь к огню ходить? 

АМ: Нет, не к огню, а просто конкретное местоположение Площади Победы, я не очень, кстати, люблю сам памятник и сам огонь, но сам круг, для меня это место силы, и, если мне нужно назначить встречу, я назначаю её там, я не знаю почему, но всегда меня туда ведет. 

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.